В пять часов утра, как всегда, пробило подъем -- молотком об рельс у штабного барака. Перерывистый звон слабо прошел сквозь стекла, намерзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать. 

Звон утих, а за окном все так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал к параше, была тьма и тьма, да попадало в окно три желтых фонаря: два -- на зоне, один -- внутри лагеря. 

И барака что-то не шли отпирать, и не слыхать было, чтобы дневальные брали бочку парашную на палки -- выносить. 

Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему -- до развода было часа полтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вкруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптеркам, где кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку -- тоже накормят, но там охотников много, отбою нет, а главное -- если в миске что осталось, не удержишься, начнешь миски лизать. А Шухову крепко запомнились слова его первого бригадира Кузьмина -- старый был лагерный волк, сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет и своему пополнению, привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал: 

 

  Читать полностью >> 

 

Февраль. Достать чернил и плакать! 

Писать о феврале навзрыд, 

Пока грохочущая слякоть 

Весною черною горит. 

 

Достать пролетку. За шесть гривен, 

Чрез благовест, чрез клик колес, 

Перенестись туда, где ливень 

Еще шумней чернил и слез. 

 

Где, как обугленные груши, 

С деревьев тысячи грачей 

Сорвутся в лужи и обрушат 

Сухую грусть на дно очей. 

 

Под ней проталины чернеют, 

И ветер криками изрыт, 

И чем случайней, тем вернее 

Слагаются стихи навзрыд.